МЕЖДУНАМИПАТРИОТАМИ,илиБрендэпохиперемен.Случайизлихихдевяностых

рисунок автора
рисунок автора
рисунок автора
рисунок автора

Мой приятель Беспузов, разбогатевший на продаже паленой водки, купил под офис здание старой гостиницы.

Недалеко от центра города.

Замечательное трёхэтажное здание в классическом стиле. Колонны, портики и ниши между окон по всему второму этажу.

В нишах стояли покрытые пылью и копотью статуи местного скульптора Самоедова. Хороший был скульптор. Самобытный. Лепит, наверное, сейчас по заказу ангелов из облаков.

Человек, внезапно разбогатевший, в девяти случаях из десяти приравнивает себя к Богу и в каком-то восторге купеческого самодурства совершает разного рода глупости и мерзости.

Беспузов не был исключением из правил.

Он завесил фасад купленной гостиницы рекламой пылесосов и под её прикрытием произвёл пошлость, синоним которой в наших краях – евроремонт. В частности, повелел выломать из ниш скульптуры, а пустоты, оставшиеся от них, заложить кирпичом и заштукатурить.

Некоторое время спустя после этого печального для города события я проходил мимо изуродованной изяществом гостиницы и столкнулся с одноклассницей Фёклой Гусь, редактором вечерней газеты. Она и затащила меня на презентацию, не помню чего, как бы не тех же самых пылесосов. Соблазнившись фуршетом, я проследовал за ней – самозваным гостем на чужой пир.

Не один я любил халяву. Зал для приёмов жужжал, как цветущий луг клевера вблизи пасеки. Вся элита слетелась на кормёжку.

Заметив меня, приятель Беспузов, скрыв удивление, растянул рот во все клавиши и, вытянув руку бушпритом, двинулся в моём направлении, раздвигая и круша пузом толпу. В руке, как факел, он держал пузырящийся золотом фужер. Между прочим, пузо у Беспузова таких размеров, что он не мог обхватить собственное чрево. Не сходились пальцы. Просвет, однако, сантиметров в пять. В обе стороны от пупка.

Приятелями нас сделала охота на перелётную дичь. Но с тех пор, как он разбогател, мы не встречались. Охотился он с другими людьми. В основном, в Африке.

Когда Беспузов пробился ко мне, я спрятал руки за спину и сказал, что таким м…кам, как он, художники руки не подают принципиально.

- В чём дело, Федя? – обиделся Беспузов.

Вы знаете, как могут обижаться внезапно разбогатевшие друзья. Только что передо мной стояла тёплая русская печка и вдруг – айсберг, от которого так и прёт тысячелетним холодом. Ах, так! Ну и хрен с тобой, пачкун. Руку он мне не пожмёт. Да кто ты такой, урод!? Вот что говорили его глаза. Постоишь рядом – щёки обморозишь.

Я вкратце рассказал о творческом пути скульптора Самоедова, который, кстати, прошёл через лагеря и войну, где и лишился правого глаза.

Беспузов, снова потеплев, снисходительно улыбнулся:

- Ах, вот в чём дело, старик! А я уж думал, чем я тебя обидел. Думал, что-то серьёзное. Какое там искусство! Уверяю тебя: никакой художественной ценности. Консультировался. Тяжёлое наследие тоталитарного прошлого. Шахтёр с кайлом, чабан с овцой, бидон с дояркой. Не думал, что у тебя такой совковый вкус.

Рассуждает о вкусе.

Имеет право.

С таким пузом и счётом в банке отчего бы и не порассуждать.

Вот только интересно знать, с каким снобом он консультировался.

Я ответил, что совковый вкус для меня – комплимент, а вот ему не стоит судить о ценности скульптур Самоедова, поскольку у него, Беспузова, вкуса меньше, чем у кошки.

- В каком смысле? – опять вернулся он в ледниковый период.

- А в том смысле. Поставь перед кошкой алмаатинский апорт, коробку конфет фабрики «Рахат», творожный торт, что она выберет? Дохлую мышь она выберет.

Беспузов сделал постную рожу. Моё общество тяготило его. Привстав на цыпочки, он стал радостно сигнализировать кому-то и уже готов был проложить путь сквозь стихию галдящей толпы к новому собеседнику.

- Понимаешь, Федя, – сказал он тоном искусствоведа, читающего лекцию об авангарде перед животноводами, и при этом слегка пихнул меня пузом, – это МОЁ здание. МОЁ. Понимаешь?

И тогда я лягнул его в самое чувствительное место.

О, нет, нет! У богатых самое чувствительное место не там, где вы думаете.

- Кстати, недавно одна из скульптур Самоедова, которая тоже не имела художественной ценности, маленькая такая, настольная, что-то вроде «Аксакал в жаркий день пьёт кумыс из фужера», выставлялась на «Сотбис», – сказал я, придержав Беспузова за красный галстук, как за якорную цепь. –  Представляешь, какой-то лох, избегающий публичности, кажется, англичанин,  полмиллиона за неё отвалил. Фунтов стерлингов. Совсем совковый вкус у этого англичанина.

Беспузов задумчиво посмотрел на меня, вырвал галстук и, готовясь к отплытию, развернулся кормой.

Совершенно расстроенный.

Как рояль, который сбросили с балкона.

Никогда в жизни я не видел такую печальную, такую понурую спину. Даже у очень старых ослов.

Я догнал его и спросил:

- Надеюсь, ты не раскрошил скульптуры в пыль? Надеюсь, они хранятся в надёжном, сухом и прохладном помещении? Надеюсь, им не угрожает сырость, плесень и резкие перепады температур?

Беспузов посмотрел на меня с ненавистью и, сказав что-то вроде банального «да пошёл ты», пошёл сам.

Человек потерял интерес к общению с нужными людьми, слетевшимися на очередную халяву.

Никаких сомнений: скульптуры Самоедова из-за невежества моего бывшего приятеля Беспузова навсегда утрачены для человечества.

Кстати, при социализме Беспузов работал рубщиком мяса на центральном базаре.

Высокое искусство, кто понимает.

На этой тусовке мы сталкивались с Беспузовым нос к носу ещё несколько раз. Беспузов делал умное лицо, что давалось ему с большим трудом, и смотрел поверх моей головы. Это давалось ему с ещё большим трудом, поскольку он был значительно ниже меня ростом. При этом с отвращением произносил заклинание: «Я улыбаюсь. Я улыбаюсь». И действительно улыбался. Но видели бы вы эту улыбку.

                                                     ххх

При нашей дружеской полемике о высоком искусстве на презентации нового класса пылесосов, присутствовала Фёкла Гусь.

Фёкла стояла в двух шагах от нас. Секретничала с одним из своих рекламодателей. Он с видом Мефистофеля нашёптывал ей что-то на ухо, а она улыбалась, делала большие глаза и через равные промежутки довольно неискренне восклицала: «Да что вы! Не может быть!» Но при этом правое ухо Фёклы топорщилось, слегка шевелилось и вытягивалось в нашу с Беспузовым сторону. Две информации разрывали внимание и уши бедной женщины, как  лошади, растягивающие в разные стороны шар с торричеллиевой пустотой.

Я угостился так плотно, что во мне заговорила совесть. Нельзя же, в самом деле, подумал я, с трудом впихивая в себя незнакомый деликатес на зубочистке, обзывать хозяина мерзавцем и при этом есть его хлеб. Причём с чёрной икрой. Да хотя бы и с красной. Неприлично.  И надо ли было, многократно чокаясь, всякий раз громко обращаться к обществу, предлагая помянуть великого скульптора Самоедова?

Икнул и направился к выходу.

Смотрю – с левого борта плывёт Фёкла Гусь.

- Ну что, человек-скандал, опять испортил свадьбу? – спрашивает она, как мне показалось, с одобрением. – Не хочешь пойти в мою газету? Будешь вести колонку светской жизни.

- Нет, – отвечаю, – не хочу. Лучше сразу в бордель.

- В бордель? – удивилась Фёкла. – Хочешь святым остаться?

Запихнула она меня на заднее сиденье своего персонального автомобиля, назвала водителю мой адрес, а по пути всё допрашивала о скульпторе Самоедове.

Что я отвечал, помню смутно. Помню, что прослезился.

А через неделю в вечерней газете во весь центральный разворот был напечатан материал под рубрикой «Наше расследование: утраченные ценности». Автор – Константин Апокалипсис. Под этим псевдонимом – и об этом в городе знали все – скрывался Вася Чудаков. Псевдоним служил ему если и щитом, то рекламным.

В расследовании говорилось о преступном варварстве денежного мешка Беспузова, по своему невежеству уничтожившего одну из главных достопримечательностей нашего города – бессмертные произведения великого скульптора Самоедова.

Бессмертные, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Какое уж там бессмертие, если от скульптур не осталось даже крошева.

Тем не менее, Вася Апокалипсис в самых превосходных степенях писал о бескорыстном художнике-патриоте и его творениях, а о Беспузове – с применением самых уничижительных эпитетов. Дальше – только мат. Или, как говорят спортивные комментаторы о прыгунах в длину, лучше только заступ. «Патриот наизнанку» – самое невинное оскорбление.

Расследование украшало архивное фото: фрагмент гостиницы с теми самыми скульптурами, потерянными для города из-за самодурства Беспузова. Узкой полосой по верху разворота скорбной шеренгой выстроились шахтёр с отбойным молотком на плече, доярка с бидоном, чабан с клюкой и ягнёнком на руках, ткачиха с веретеном, лётчик из-под ладони смотрящий в небо, студентка с циркулем…

Стояли бы они себе в нишах – никто бы не обратил на них внимания. Пешеходы вообще выше первого этажа голову не поднимают. Но сейчас от исчезнувших без следа скульптур несло такой ностальгией, такой печалью, что расстроилась вся не ушедшая в коммерцию интеллигенция города.

Господину Беспузову пришлось поменять номера телефонов.

Притом что у вечерней газеты, между нами, не очень большой тираж. Настолько небольшой, что мои знакомые, услышав с моих слов о статье в вечерней газете, спрашивают: она ещё выходит?

                                               ххх

Мой товарищ по горнолыжному клубу, преподаватель политехнического института, отмечал свой юбилей на даче.

Дачный массив располагался в живописном месте, которое называлось Овраг. Действительно, это был овраг. Но один из самых больших и красивых оврагов, которые мне приходилось видеть. Кроме, конечно, Чарынского каньона.

Представьте себе знойную степь. Почти полупустыню. Далеко-далеко смутно проглядывают сквозь синюю завесу горы. Едешь полевой дорогой, и внезапно степь проваливается цветущим логом. По дну его, обрамленный камышом, течёт ручей. В ручье, между прочим, водится рыба. Род вьюна. Причём эндемик, то есть вид, нигде, кроме этого ручья, не встречающийся. А если в ручье есть рыба, значит, это уже речка. На пологих склонах тонут в клубах фруктовых деревьев домики. Дачный массив, спрятанный в складке местности, в морщине Земли, смотрится роскошной колонией землян на чужой скудной планете. Не достаёт лишь прозрачного колпака, защищающего это неожиданное изобилие жизни от жесткой радиации звезды. Дома, террасы, обложенные камнем, и деревья укрепляют берега. Птицы щебечут, ручей журчит, плоды сочно светятся сквозь зелень. И воздух – чистый, степной.

Общество, собравшееся поздравить хозяина дачи с семидесятилетием, собралось самое пестрое. Единственное, что объединяло всех – горные лыжи. Не имело значения – профессор ты или механик, значение имело только, каков ты на трассе. А отношения… Какие могут быть отношения между одноклубниками, если их объединяет лишь удовольствие?

Пока в ручье остывало вино, а от мангала по всему массиву распространялся божественный, сводящий с ума аромат шашлыка, группа сорокалетних пацанов, к которой примыкал и я, была послана дедами на соседние дачи за столами и стульями.

Вдоль забора живой стеной тянулись трёхметровые стебли топинамбура, сладкой картошки, белые клубни которой по вкусу напоминают кочан капусты. Стебли венчали цветы, похожие на миниатюрные подсолнечники. Я открыл калитку и попал в туннель из виноградных, обильно плодоносящих, лоз. Туннель вел к дверям домика.

Я сказал «к домику»?

То, что я увидел, выйдя из виноградной пещеры, заставило меня онеметь.

Я забыл, зачем пришёл.

Язык схватился, как бетон в жару.

Крутая крыша из металлопластика, на которой снег не задерживается даже в самые обильные снегопада, стены из розового ракушечника, окна-иллюминаторы.

Но не крыша и не окна были причиной моей немоты.

Между окон в нишах стояли скульптуры Самоедова, некогда украшавшие гостиницу. Я обошёл вокруг дома. Если не считать ласточкиного гнезда и следов жизнедеятельности воробьёв, раскрасивших плечи и головы отдельных скульптур, все они прекрасно выглядели. Я обошёл вокруг дома во второй раз, на этот раз считая скульптуры. Насчитал девять. Впрочем, вскоре одна из скульптур обнаружилась на открытом участке. В соломенной шляпе и красном пончо из переходящего красного знамени колхозница со снопом и серпом отпугивала от огородных культур птиц небесных. Две другие скульптуры – балерина и спортсменка – стояли по бокам скамейки  в глубине сада. На руке балерины висела корзина с черешней.

- Нравится? – спросил хозяин, похожий на вдруг ожившую скульптуру пасечника, и представился: – Теодор Фогель.

Вероятно, у меня был открыт рот. Иначе как бы могла в него залететь пчела?

Вас никогда не кусали пчёлы? А в язык? Да вы счастливчик.

- Майн гот! – воскликнул хозяин и достал из футляра на поясе швейцарский ножичек, из ножичка вытащил маленький пинцет и этим пинцетом извлёк из моего языка подрагивающее жало.

При этом он воспевал медоносных пчёл:

- Муха, да? А какая от неё польза! Золотая муха, золотая.

- Флу-фли-фла, - ответил я.

И на языке немых выказал восхищение его дачей: одной рукой поглаживая крутое бедро доярки, другой – показывая большой палец.

Польщенный хозяин благосклонно закивал головой.

Все мои родственники, друзья, знакомые, но особенно жена, убеждены, что я лишён деловой жилки.

Господа преуспевающие бизнесмены, вы не знаете, где она находится, эта жилка? Орган предприимчивости?  

Всё это – измышления, ерунда.

Просто есть люди, которым мерзко заниматься элементарной спекуляцией. Что сложного в том, чтобы купить подешевле, а продать подороже?

Конечно, если подвернулась синяя птица удачи, глупо не ухватить её за хвост.

Но мне как-то не представлялся случай проявить свою деловитость.

Хотя…

Представлялся.

И не раз.

Несколько лет назад жена активно приставала ко мне: давай купим дачу в Большой щели, давай купим. Люди уезжают, за бесценок отдают. Представляешь, шесть соток, домик, плодоносящий сад – и всего за пятьсот долларов.

Что я на это ответил? Отвратительно пользоваться чужими трудностями, преуспевать на чужой беде…

Неважно, какую глупость сказал.

Важно, что дачу не купил.

Зато её купил мой товарищ, узнав от меня о таких смешных ценах. Назовём его Игреком. И эту дачу, и две соседских, и три пустующих участка, заплатив за всё про всё около двух тысяч долларов.   

Через два года цены на землю и недвижимость внезапно подскочили. Выждав время, Игрек распродал свои участки за пятьсот тысяч долларов.

А?

У вас тоже челюсть чавкнула?

Что делает Игрек? Кладёт деньги на депозит. Ждёт.

Цены на недвижимость и землю резко падают.

Теперь у него новая квартира в престижном районе, дача с домом в два уровня и бассейном, джип, счёт в банке, обеспеченная старость.

А что у меня? Искусанные локти. Ну кто мог предположить, что город будет развиваться в сторону гор? Кто мог предположить, что земля подорожает? Кто мог предположить…

Знать бы, где она – деловая жилка.

Ладно. Проехали.

Но уж этот случай, думаю, я не упущу.

Не зря меня золотая пчела вовремя в язык укусила. Ох, не зря.

Теодор Фогель тоже был приглашён на шашлык. Я не отставал от него ни на шаг.

В чём преимущество человека, ужаленного пчелой в язык? В чём преимущество немоты?

Ты становишься исключительно слушателем. Тебя избавляют от тоста. Ты не можешь говорить, а поэтому ничего не разболтаешь. Распухшим языком многого не наговоришь. Вопросы же можно задавать при помощи жестов, а в особенно сложных случаях – в письменном виде. В моём же случае немота дополнялась трезвостью и воздержанием от пищи, что выражалось в холодной ясности ума, близкой к цинизму. Чувство знакомое каждому трезвому человеку, разговаривающему с человеком подвыпившим. 

Что я выяснил? Теодор Фогель до выхода на пенсию работал бригадиром строителей. Именно его бригада занималась ремонтом старой гостиницы. Именно его рабочие должны были выломать из стен скульптуры. Но в бригаде работали исключительно немцы. А немцы, пусть даже и советские, это такой народ, что практически не применяют кувалду и лом, инструменты столь любезные широкой русской душе.

Вместо того, чтобы с грохотом и весёлым матом выломать из ниш статуи, наши немцы аккуратно их сняли. А Теодор Фогель в течение нескольких дней, закутав лица статуй ветошью и переложив пенопластом,  вывез их на своём пирожковозе на дачу.

Не пропадать же добру?

Со временем он затеял реконструкцию дачного домика и при этом удачно использовал скульптуры Самоедова.

Но не это взволновало меня.

Оказалось, что вся его бригада, в том числе и сын, постепенно выехали на постоянное место жительства в Германию, родину предков.

Теодор Фогель долго крепился. Ему не хотелось расставаться с землёй, к которой был искренне привязан. И вот он остался один. На пороге старости. И сын настоял на переезде.

Через месяц он уже будет в Германии. Но вот закавыка: квартиру в городе продал, а с дачей беда: дорога плохая. Чуть брызнет – болото. Да и в сушь пока доедешь – всё днище исцарапаешь. Сплошные колдобины.

Но это было полбеды. Теодор Фогель скрыл от меня то, что я уже знал от моего товарища-юбиляра: раз в тридцать лет в здешних местах случается паводок, ручей превращается в мутный поток, который подмывает берега. Случаются оползни.

Я сделал лицемерную рожу, от которой самому сделалось противно, и закивал головой: да, мол, плохая дорога, а сказать по совести – совсем дрянь.

Мы сидели на открытой веранде, боковые стены которой были сплетены из камыша. Открывался прекрасный вид на овраг. Казалось, что веранда висит в воздухе над обрывом, и только перила из стволов старых яблонь отделяют нас от пропасти.

Острым концом шампура я нацарапал на этих перилах: «Сколько просите?».

Ни он, ни я торговаться не умели и очень скоро ударили по рукам.

Чокнулись, обнялись и запели, раскачиваясь: «Малый Браун, проказник Браун».

Немой может петь практически всё и на любом языке.

Фогель пел, я мычал – и оба были чрезвычайно довольны друг другом. При этом каждый думал с лёгким угрызением совести и большой симпатией о другом: «Надул я тебя, брат».

                                               ххх

Моя одноклассница Фёкла Гусь полагает, что слово «тайна» – во всех его сочетаниях (государственная, служебная, военная, личная) – не содержит никакого смысла.

Тайна. Секрет. Конфедициальность. Слова есть, а смысла нет.

Как со сказочными персонажами. Баба Яга, Леший, Домовой, Кикимора.

За ними ничего не стоит.

Скажешь Фёкле: «Послушай, Фёкла, что я тебе скажу. Только никому. Строго между нами».

Она обидится: «Этого, Фёдор, ты мог бы и не говорить»,

Действительно – говори, не говори.

Женщина. Что с неё возьмешь? К тому же журналистка.

Впрочем, я не хочу обидеть Фёклу. На самом деле как профессионал, она должна быть польщена моим брюзжанием. Ведь что такое настоящая журналистика? Разоблачение всех тайн. Гласность без границ. Молодецкий посвист.

Так что, Фёкла, если ты случайно наткнёшься на эти строки, знай: я на тебя не в обиде. Не держи и ты зла на меня.

А в обиде я на себя.

Слишком рано сошла опухоль с языка.

Случился наш разговор во время встречи на Рейне.

Есть такой замечательный поэт.

Этот замечательный поэт Рейн приезжает в наш славный город, и я иду на встречу с ним в кафе «Страдивари». Иду на встречу с Рейном, а встречаю Фёклу.

Фёкла сидела за одним столиком с местным поэтом Диджихаем и, увидев меня, привстала и призывно помахала рукой.

Где скандал, там Фёкла.

В тысяча девятьсот восемьдесят далёком году, в самый угар перестройки, Диджихай опубликовал поэму «Авно души». Вот самые приличные строки из неё:

              …только сердце

                                     ноги свесило

                   в мочевой пузырь…       

С тех пор он больше ничего не писал. Купался в славе, как воробей в золе.

Диджихай еще до начала встречи, как и положено поэту, был совершенно на кочерге. Сидя за столиком, он весьма громко передразнивал Рейна, с невероятным сарказмом повторяя за ним отдельные строки. Диджихай, как уже было сказано, выпил и приревновал к славе Рейна. Обычное дело между поэтами и комнатными собачками, на территорию которых вторгаются чужие псы-волкодавы. Известность поэта прирастает скандалом. Но он своими комментариями достал почитателей поэзии, и несколько крепких ребят решили вывести его вон.

Диджихай, тонкой душой поэта почувствовавший серьёзность их намерений, сделал честное лицо, простёр пустые пятерни и чётко сказал:

- Всё! Ни слова больше! Считайте – умер. Считайте – вы меня убили.

И повернулся к столику, за которым сидел Рейн, спиной, показывая, что ему нет дела до пустяков.

Но слово своё – очень похоже на поэта – не сдержал.

От Рейна он отстал, но стал приставать к Фёкле.

Придрался к словам «бессмертные произведения» в материале о печальной судьбе скульптур Самоедова.

- Не следишь за базаром в газете, подруга. Что значит «бессмертные», если их, собственно, нет? Легко к слову относишься. Вычёсывай блох из своей «вечёрки», вычёсывай. Вы, газетчики, убийцы слов. Где ядра – чистый изумруд? Одна обслюнявленная скорлупа после вас. За это судить мало. К стенке ставить как за мародёрство в зоне военных действий… 

Пусть бы себе трындел. Нет, надо было мне за Фёклу вступиться.

Не случилось рядом золотой мухи, дарящей спасительную немоту, и мой гибкий язык упруго завибрировал во рту:

- Знаешь, Диджихай, а они действительно бессмертные. Можно сказать, восстали из пепла без всякого урона. Так – несколько небольших царапин и потёртостей.

- Вот только не надо метафор, – погрозил мне пальцем опальный поэт.

- Никаких метафор! – решительно отмёл я его возражения, но в это время замечаю: ухо у Фёклы спутниковой тарелкой разворачивается в мою сторону.

Я тут же онемел и изъяснялся  до самой «автограф-сессии» исключительно покровительственными жестами и слегка надменной улыбкой аристократа, которому кое-что из дворцовых тайн известно.

После «встречи на Рейне» Фёкла развезла нас с Диджихаем, как бандероли с доставкой на дом. По дороге, призвав на помощь нашу многолетнюю дружбу, она допрашивала меня самым жестоким образом. И я, не выдержав душевных пыток, вынужден был подтвердить, что скульптуры Самоедова в целости и сохранности пребывают в надёжном месте. Вскоре о них заговорит весь мир. Всё.

В подробности я вдаваться не стал, а только сказал:

- Не далее как два дня назад я прикасался к ним вот этими руками.

Фёкла внимательно осмотрела мои руки, и вид их совершенно уверил её в правдивости моих слов.

                                             ххх

Неделю спустя, я переходил улицу на зелёный свет. Внезапно у стоящего на зебре джипа распахнулась дверца, и сам Беспузов сказал деловым, но очень доброжелательным тоном:

- Садись.

В это время загорелся желтый. Не мог же я застопорить движение.

Сел.

Пуф! Словно на облако. Словно где-то там, за морями, лесами, подгоняли кресло специально под мою, извините, фигуру.

- Обедал? – отрывисто, но заботливо спросил Беспузов. – Поехали на Пугасов мост. Фирменный плов. Специально поваров из Узбекистана пригласили. Советую «Ташкентский». Хотя и «Свадебный» хорош. «Самаркандский» тоже вполне съедобен.

Плов был действительно замечательным.

То, что я ел до этого дня, не было пловом.

То, что я ел прежде, было кулинарным самозванством.

- Ты же за рулём, – сказал я, когда Беспузов разлил по фужерам французское вино.

На свой месячный заработок я мог бы приобрести две таких бутылки. Ну, может быть, ещё  полфужера.

- О чём говоришь? Кто нас остановит? – поморщился с лёгкой досадой Беспузов.

Человека оскорбила высказанная мной чушь.

Пригубили.

Беспузов томился, не зная как начать разговор.

- Читал? – спросил он, достав откуда-то из-под себя мятую «вечёрку» и шлёпая ею

о стол.

Я неопределенно пожал плечами и не притронулся к газете.

- Говорят, ты разыскал скульптуры, – сказал он слегка в нос, решив взять быка за рога.

В разговорах такого рода главное – как можно реже обращать внимание на собеседника, быть рассеянным и чаще вытирать губы салфеткой, отвлекаться на пустяки. Держать язык в узде и молиться золотой мухе. А если изредка и отвечать, то кратко, холодно и двусмысленно.

- Да? – спросил я без особого удивления и сделал лицо диктора, читающего текст с монитора. Непроницаемое, как у витринного манекена.

Стул под Беспузовым заскрипел.

- Я полагаю, самое верное решение – вернуть скульптуры на место, – сказал он, массируя закрытые глаза, морща лоб и скаля зубы.

-Ты так полагаешь? – переспросил я, осторожно ковыряя в дупле зубочисткой.

- Да, именно так я и полагаю, – отвечал он, сдерживая ярость, – им место там, где они и стояли. Скульптуры нужно вернуть городу. Разумеется, отреставрировав.

- Кому нужны в нашем городе эти истуканы? – засомневался я.

«В нашем городе» было выделено логическим ударением.

Беспузов насторожился.

-Ты, надеюсь, не думаешь, что произведения искусства, имеющие большую художественную ценность, можно толкнуть за бугор? – спросил он с беспокойством.

Я молчал и с доброй, слегка покровительственной улыбкой смотрел на него.

Стул под Беспузовым затрещал.

- Если ты так думаешь, то сильно ошибаешься, – предостерёг он меня от пагубного шага. – Легче толкнуть вагон с ураном, чем картину, имеющую значение национального достояния. Я уже не говорю о скульптуре.

Я молчал, улыбался, ковырял в зубах.

- В сфере искусства всё сложно, – продолжал запугивать меня Беспузов. – Посредник на посреднике. Подделка на подделке. Тёмный лес. Моргнул – уже облапошили. Я думаю – скульптуры должны остаться на родине.

- С большой буквы, – добавил я.

- Что? Ну да. Что скажешь?

- Хороший плов, – сказал я.  

- Пуф! – вздохнул Беспузов.

Живот его упёрся в край стола, ножки которого взвизгнули, елозя по полу.

Казалось бы, сколько еды можно было бы запихнуть в это чрево, а влезло не больше, чем в меня. А у меня, собственно, и живота-то нет.

- Короче, я предлагаю поставить скульптуры на старое место, – решительно прихлопнул Беспузов мятую «вечерку».

Я посмотрел на люстру.

Пока я смотрел на люстру, он продолжил свою речь:

- Соглашайся. Лучший вариант для всех. А то ведь всякое может случиться. Могут, допустим, органы на хвост сесть. Откуда у вас, гражданин, национальное достояние? Где взял? Анау-мынау. А так тихо, мирно разберёмся, без скандала, без криминала. Были на реставрации. Отреставрировали – поставили на место. А я, Федя, хорошо заплачу. Очень хорошо заплачу. Обойдёмся, как старые друзья, без посредников. По рукам? Или ты таким м…кам руки принципиально не подаёшь?

- Отчего же не подать руку патриоту города? – удивился я. – С удовольствием пожму руку патриоту.

                                         ххх

Что мне добавить к этой истории.

Я не прокурор.

Добавить мне нечего.

На днях я переехал в новую квартиру. В двух уровнях. С мастерской.

Беспузов отреставрировал свой офис. Вернул ему прежний вид.

Среди дешёвого пластика и однообразной архитектуры а ля зеркальный шкаф здание смотрится сказочно.

Колоны и полуколонны ослепительно белые.

Между колонн и в простенках, начиная со второго этажа, – золото опавшей листвы. Всё остальное – нежная и в то же время сочная зелень весеннего луга.

В белых нишах стоят скульптуры Самоедова.

Прекрасно смотрятся.

Особенно ночью, с подсветкой.

На табличке – золотом зеркале, в котором днём и ночью отражается улица, пешеходы, машины – подробная справка о скульпторе Самоедове и объяснение причины, по которой здание находится под охраной государства.

Всё хорошо.

Мне остаётся лишь надеться, что в ближайшее время Беспузов не надумает продавать свой офис.

При оценке стоимости здания он может столкнуться с неприятным сюрпризом.

А может и не столкнуться.

Как повезет с экспертами.

Беспузов, например, может узнать, что на планете жил не один Самоедов.

Тот Самоедов, чью скульптуру продали с аукциона, Николай Андреевич.

А наш Самоедов – Никита Алексеевич.

Впрочем, я не особенно беспокоюсь.

В нашем городе лучшего знатока творчества скульптора Самоедова, чем я, не найти. Мне и быть экспертом. Это раз.

Во-вторых, меценат и патриот Беспузов, слава которого в нашем курмыше не уступает славе Саввы Морозова, даже в мыслях не держит продавать знаменитое здание. Чтобы он да отдал главную достопримечательность города в чужие руки?! Ни за какие деньги.

К тому же, каким нужно быть глупцом, чтобы лишить себя такой рекламы и, тем самым, затормозить продвижение товара?

Брендами не разбрасываются.

Нет, я не думаю, что в ближайшие годы здание сменит владельца.

Старое здание со скульптурами в нишах продаст только идиот.

Конечно, шахтёр с отбойным молотком, доярка с бидоном – не шедевры. Но за то, что они имеют художественную ценность, я ручаюсь. И эта ценность с годами будет только расти.

Да, пройдёт время. Кончится эра снобизма. Люди доверятся собственным глазам и с удивлением увидят, что эпохальный «Чёрный квадрат» – просто чёрный квадрат. А «Рудокоп», изваянный Самоедовым – весь в щербинах, царапинах, сколах, проединах, прожогах и вмятинах – искусство.

Время – ещё тот художник. Неутомимо доделывает оно то, что мы не успели завершить.

Во всяком случае, у меня есть все основания гордиться тем, что я спас от забвения и неминуемой гибели, двенадцать статуй скульптора Самоедова, противопоставив варвару и самодуру единственный понятный ему аргумент.

Что особенно приятно, не без пользы для себя.

Между прочим, наш Самоедов Никита Алексеевич ничуть не уступает по мастерству Самоедову Николаю Андреевичу.

Ничуть.

Но главное – уж очень хорошо смотрится эта шеренга из двенадцати скульптур.

Особенно ночью.

С подсветкой.

Рисунки автора

Октябрь-ноябрь 2008 года